Эдна О`Брайен - Девушка с зелеными глазами

– Не понимаю, как это у тебя получается, – начал он, намекая на лицемерие, – как тебе удается вести двойную жизнь?

Он кивнул головой в направлении церкви и продолжил:

– Там ты погружаешься во все это – распятия, ад, окровавленный терновый венец, а тут вот я сижу и жду тебя, читая об атомных бомбах, а ты спрашиваешь, кто я такой?

Он потрепал мой подбородок двумя пальцами:

– Кто ты и что ты делаешь в моей жизни?

Он смеялся, когда говорил все это, но мне все равно не нравилось то, что он говорил. Я повесила голову, и он понял, что я чувствую. Перепрыгнув через стенку, он оторвал ветку от каштана и протянул мне, сгибаясь в глубоком поклоне.

– Разве Бог или «Новый государственный деятель» могут объединить мужчину и женщину? – спросил он и поднес ветку так близко к моему лицу, что я почувствовала запах набухшей почки. Потом он поцеловал меня в щеку, мы сели в машину и отправились домой.

– Ты ведь не станешь теперь дуться на меня всю оставшуюся жизнь, правда, милая? – сказал он, когда мы проезжали через тянувшиеся вдоль дороги ряды зимних изгородей. Солнце сияло ярко, и старухи и дети, все те, кто был либо слишком стар, либо слишком молод для того, чтобы слушать исповедь, грелись в теплых лучах и махали нам вслед. Дети были в лучшей своей одежде, и мне запомнилось розовое личико девочки-альбиноски, которая устроилась на низеньком, выбеленном дождями столбике, болтая своими ножками, обутыми в маленькие лаковые ботиночки с серебряными пряжками. И я вдруг подумала, что это почему-то очень важно для меня и что я запомню эту девочку на всю жизнь, и помахала ей, а потом ответила Юджину:

– Конечно, я не буду дуться.

Но что-то случилось. В моей памяти всплыл наш разговор около церкви, и я вдруг смутно почувствовала, что еще произойдет много плохого. Я не могла пойти против него, потому что очень любила его.

– Тебе хорошо, ты разбираешься во стольких вещах, – сказала я беспомощно, – а вот я, я совсем не такая…

– Мы все не такие, – бросил он и вдруг пропел: – «Узнать бы кто желает зла ей ныне»…

Эту песню он напевал довольно часто, и мне представлялось что слова ее он обращает к Лоре. Он сказал, что поет просто, чтобы разогнать грусть.

– Я соглашусь венчаться только по католическому обряду, – сказала я решительно.

– Я очень рад, что ты меня предупредила, – поблагодарил в ответ Юджин с некоторым сарказмом, – постараюсь не забыть об этом.

Далеко позади над залитым солнцем горами повисла аркой радуга. Я насчитала в ней семь разноцветных полос. Небо за ней изменило свой цвет с голубого на бело-зеленоватый, и вместе с оттенками неба изменилось и мое к Юджину отношение.

По дороге Юджин подсадил двух молодых людей, которые добирались до молодежного лагеря в семнадцати милях отсюда. Они расположились на заднем сиденье и всю дорогу шептались, а когда я повернулась, чтобы заговорить с ними, я увидела только их коленки. На них были шорты, и их толстые коленки оказались как раз на уровне моего лица, так как передние сиденья были отодвинуты далеко назад, и сидящим сзади было неимоверно тесно. Эти двое были примерно моих лет, и я подумала, что, наверное, мое место рядом с ними в их странствиях от деревни к деревне и в заботах о чашке дешевого чая. Но другая мысль, о том, что эти грубоватые парни с их жирными коленками просто отвратительны, заставила меня не сожалеть об их беззаботной жизни.

Глава семнадцатая

Когда мы вернулись домой, мать Юджина была уже там. Она приезжала обедать почти каждое воскресенье.

У нее был для меня небольшой подарок – салфетка ручной вышивки. Это был подарок на свадьбу. Мы вели себя как муж и жена, по крайней мере у меня на пальце было кольцо. Мы выпили шерри, и она до обеда грелась на солнышке.

Во время обеда произошла ссора из-за того, что я положила лук в соус. Она забрала у меня свой подарок, сказав, что я нарочно положила лук в соус, хотя и знала, что ее печень подобного не выносит.

– Всегда была уверена, что не следует доверять рыжеволосым женщинам, – сказала она в полной тишине, обращаясь к стоящему на столе чайнику, потом отпихнула от себя тарелку и стала звать собаку: – Шеп, Шеп!

Юджин подмигнул мне, а я продолжала есть.

– Да, теперь-то здесь скука смертная. Лора, конечно, была авантюристкой, но с ней хоть было весело, – выдала мамаша.

– Не желаешь ли апельсинового мусса? – предложил Юджин, но она ответила, что не хочет рисковать.

– Если не сильно побеспокою, я бы предпочла кусок хлеба с маслом.

Юджин протянул ей хлеб с маслом и вышел из-за стола. Он терпеть не мог скандалов. Я наскоро все доела и тоже ушла.

Он пришел помочь мне с посудой. Приоткрыв дверь в столовую, он с усмешкой стал наблюдать, как она поедает обед, включая, конечно же, и мусс, от которого столь решительно отказалась. Видимо, все-таки риска отравиться она не видела.

– Иди сюда, – прошептал он мне, и, заглянув в замочную скважину, я увидела, как его мать поедает мусс, черпая ложкой прямо из общей посудины.

– Я открою тебе секрет, – сказал он, когда мы вернулись обратно на кухню, – она еще всех нас проводит в последний путь.

Потом поцеловал меня, и, тая в его объятиях, я вновь ощутила теплое томление любви.

Как раз когда мы целовались, раздался шум двигателя подъезжающей машины, и Юджин поспешил встретить своих гостей, которые приехали по его приглашению из Дублина.

– Я пойду причешусь, – сказала я и пошла наверх, чтобы положить на лицо побольше косметики, чтобы хоть как-то компенсировать себе необходимость терпеть их общество. Его друзья раздражали меня. Один из них читал лекции по истории, а по воскресеньям сочинял стихи. Его жена напоминала своим внешним видом пудинг и считала, что знает все на свете. Это ее мы с Бэйбой и Тушей видели тогда на показе мод. Так получилось, что третий гость тоже оказался поэтом. Он был американцем. Мать Юджина надела индийскую шаль и устроилась возле огня в кресле, рассказывая всем про свою глубокую ненависть к луку.

– Bay! – воскликнул поэт-американец, которого звали Саймон, топорща свою рыжую броду, когда нас представили. От Юджина мне было известно, что он был другом Лоры, и я боялась его. Он называл женщин не иначе как «телка» – «жирная телка», «тощая телка», «фригидная телка» и «клевая телка».

– С едой нынче вышло недоразумение, – пожаловалась мать Юджина сидящей напротив нее, одетой в зеленые твидовые брюки и ярко-алый свитер жене-пудингу.

Я пошла на кухню, с тем чтобы приготовить чай, и Саймон вызвался помочь мне. Он подошел поближе ко мне и сказал:

– А вот и ты блистаешь красотой своею тихой среди виклоуских выселок.